-—

Просыпаюсь. Встаю. Подхожу к зеркалу  

Там — никого.

На 10 дней отправил своих родных отдыхать… такое чувство, что это лето прошло на скорости х3.

Только зубная щётка в стакане. Только 3 полотендца. Только моя тень — она ещё не знает, что осталась без хозяина.

Стою. Смотрю. Две минуты. Может, три.

Пустота смотрит на меня в ответ.

А был ли я там вообще?

-—

Наливаю кофе. Ставлю на стол. Отворачиваюсь на секунду.

Возвращаюсь — на поверхности уже плёнка. Серая, тонкая, как лёд на осенней луже.

Никто не видел, как я забыл допить.

Никто не упрекнул.

В этом — свобода. Странная. Ненужная. Свобода быть никем.

Даже для себя.

-—

Выхожу в город.

Без карты. Без плана. Без желания быть найденным.

Вдыхаю — воздух проходит насквозь. Не задерживается в лёгких. Внутри — пустота. Прозрачный, почти отсутствующий.

Страшно.

И — освобождает.

-—

Захожу в первое кафе. Сажусь у окна. Слушаю.

Женщина в синем платке говорит по телефону. Голос — низкий, хрипловатый, сдавленный. В нём — столько усталости, будто она держит на плечах весь этот июльский день.

Рядом — мужчина. Смотрит в кружку. Пальцы дрожат.

Она говорит: *«Я тебя прощаю»*.

Он молчит.

Это молчание — громче любых слов.

Я смотрю. Они не знают, что я здесь. Они не играют.

Впервые вижу людей такими, какие они есть. Когда никто не смотрит. Когда даже тени некому принадлежать.

-—

Выхожу из кафе. Иду в город.

Встаю в тени тополей. Наблюдаю.

Влюблённые расстаются. Жесты — резкие, угловатые. Словно танцуют танец, который так и не выучили.

Рука тянется к плечу — останавливается в миллиметре от ткани. Пальцы сжимаются в кулак. Разжимаются. Снова сжимаются.

За время отношений они разучились прикасаться.

Или — разучились верить.

Она уходит. Не оборачивается.

Он смотрит ей вслед. В его взгляде — столько потери, что я забываю: меня нет.

Хочу подойти. Положить руку на плечо. Сказать: *«Ты справишься»*.

Протягиваю ладонь.

Она проходит сквозь его плечо. Как сквозь воду.

Он даже не вздрагивает.

В этот момент я понимаю: невидимость — не сверхсила.

Это самый изощрённый способ одиночества.

-—

Полдень. Солнце висит над городом. Раскалённая гиря.

Иду туда, куда меня никогда не звали.

-—

Кабинет. Полированный стол. Чиновник ставит подпись.

Палец дрожит. Нажим слишком сильный. Бумага проминается.

Он поднимает глаза к монитору. В его взгляде — нет злобы. Нет равнодушия. Нет даже усталости.

Только пустота.

Такая же, как в моём отражении.

-—

Квартира. Плотные шторы. Драма, о которой никто не узнает.

Мужчина сидит на кухне. Смотрит в пол. Молчит.

Женщина стоит в дверях. Сжимает край фартука — до побелевших костяшек.

За тонкой стеной — дети. Притворяются спящими. Зажмурились слишком сильно.

Не плачут.

Просто ждут, когда рухнет этот день.

И наступит завтра. Может быть, другой.

-—

Больничная палата. Старик у окна.

Закрыл глаза. Дышит ровно. Почти спокойно.

Рядом — дочь. Держит его за руку. Шепчет что-то. Я не слышу слов.

Вижу только её лицо.

В нём — не горе.

Что-то другое. Без названия.

Может, принятие. Может, усталость от принятия.

Они не знают, что я здесь. Они не прячут лица.

Я вижу их такими, какими они не позволяют себя видеть даже близким.

Уставшими. Напуганными. Сильными в этой хрупкости.

-—

Телефонные разговоры. Они манят меня больше всего.

Человек закрывает глаза. Думает: *«Никто не слышит»*.

Как меняется голос!

-—

— Мам, я звоню просто так. Нет, всё хорошо. Да, ем нормально.

Голос — моложе. Почти мальчишеский. В нём — вина. Её не скрыть даже за два города.

В паузах — тишина. В ней слышно, как трещит что-то внутри.

-—

— Я не могу приехать. Нет, не потому что… Ты же знаешь. Ты всё знаешь.

Голос — глубже. Медленнее. В паузах — желание. И страх.

Она молчит в ответ. Это молчание длится дольше любого разговора.

-—

— Я перезвоню. Да, на той неделе. Нет, я не забыл.

Голос — сухой, как бумага. С металлическим звоном на окончаниях.

Он сжимает трубку — костяшки белеют.

В этих руках — больше страха, чем в любых глазах, которые я видел за весь день.

-—

Стою за плечом очередного незнакомца.

Он отключается. Долго смотрит в стену.

И вдруг я понимаю.

У каждого из нас — дюжина голосов.

Ни один из них — не настоящий.

Мы все — актёры.

Просто кто-то получает за это деньги.

А кто-то — тишину в ответ.

-—

Вечер. Тени становятся длиннее. Свет — гуще, желтее. Почти медовый.

Я иду к ней.

Той самой. Которая сказала *«до завтра»*.

Мы так и не встретились снова.

-—

Стою у её двери. Слышу — перелистывает страницы.

Шорох бумаги. Я помню этот звук даже спустя пять лет.

Она поправляет волосы. Кончиками пальцев, чуть выше уха.

То же движение. Как тогда. В парке. Она читала вслух. Я смотрел на неё и думал: *«Я хочу запомнить это навсегда»*.

Вхожу.

Она не оборачивается.

Сажусь напротив.

Она переворачивает страницу.

Протягиваю руку к её плечу.

Ладонь проходит сквозь ткань. Сквозь кожу. Сквозь тепло.

Она не вздрагивает.

Она не знает, что я здесь.

Это правильно. Некоторые встречи должны оставаться только нашими.

Даже если «нашими» — значит только моими.

Шепчу: «Я тебя помню».

Она улыбается книге.

В этой улыбке — всё, что я потерял.

И всё, что никогда не верну.

-—

Ночь. Город затухает.

Огни гаснут один за другим. Как свечи на чьём-то дне рождения.

Иду в парк. К старой скамейке. Покосившейся.

Там, где мы впервые поссорились.

Сажусь.

Листья падают рядом. Кленовые. Сухие. С прожилками — как карта старых дорог.

Кружатся в воздухе.

Я вижу их траекторию.

Вижу, как они летят. Никто не замечает их полёта.

Только когда касаются земли — слышен сухой, едва уловимый шорох.

Только тогда мы оборачиваемся.

Только тогда мы видим.

Смотрю на листопад.

Думаю: мы все — такие же. Невидимки.

Падаем незаметно.

И только когда ударяемся о землю — нас замечают.

-—

Вопрос впивается в голову.

А что, если я больше никогда не стану видимым?

Что, если этот день — последний?

Что, если невидимость — не на день?

Что, если она — навсегда?

Сердце сжимается.

Странно. Сердце, которое никто не видит.

Но оно всё ещё умеет болеть.

-—

Где-то между тишиной парка и дыханием спящего города — приходит понимание.

Не громкое. Не яркое.

Как шорох листа, коснувшегося земли.

-—

Быть невидимым — значит видеть мир *таким*.

Без поправки на себя.

Без твоих ожиданий.

Без твоего влияния.

Без твоей лжи — той, что ты заплетаешь в каждое *«как дела»*, в каждое *«я люблю»*, в каждое *«всё хорошо»*.

Мир не нуждается в тебе.

И это — не проклятие.

Это — освобождение.

-—

Сижу на скамейке. До тех пор, пока небо не начинает сереть.

Медленно. Неохотно. Как ребёнок, который не хочет просыпаться.

В этом сереющем свете чувствую — пальцы становятся плотными.

Касаюсь скамейки.

Она отзывается теплом. Холодным деревом. Прохладой утра.

-—

Возвращаюсь.

Снова видим.

Снова тот, кого можно тронуть. Заметить. Окликнуть.

Подхожу к витрине. Смотрю в стекло.

На меня смотрит человек и пытается сфотографировать.

Небритый.В тёмных солнцезащитных очуах. Мятая рубашка.

Он похож на того, кого я оставил вчера.

Мимо него проехла Газель с рекламой.

Смотрю на него. Говорю тихо. Почти беззвучно:

— Ты видел всё.

Он молчит.

— Теперь мы с тобой — разные люди.

Отворачиваюсь. Иду домой.

Мир — прежний.

Я — уже нет.

Как здорово, что это был сон, чесслово я немного испугался, я умылся прохладной водой.

Сделал пару глубоких вдохов. Выпил холодного компота и пришёл в норму!